Зеркало




04 марта, 2009

Проказы Пошехонова

У Авдотьи Рябинишны были свежие упругие грозди, покатый курчавый лобок и мягонький задок. Когда я увидел всё это, хуч мой восстал, выпорхнул из портов и запросил каши.
- Авдотьюшка, – сказал я, – дозволь мне стать твоим мужем. На часок ли, навсегда ли – выбирай сама.
Авдотья промолвила:
- Ишь ты какой ловкий! Так я тебе и далась. А ты походи по свету да горя хлебни. Узнай, где жить лучше – в тепле или в холоде. И возвращайся; тогда, может, и выйду за тебя замуж.
Я задумался.
Это как же – хлебнуть горя? Чай горе-то не щи, ложкой не выхлебаешь. А вот кваску я бы сейчас хлебнул на дорожку.
- Твоя правда, Авдотьюшка, пойду я постранствую. Хлебну горя, узнаю, где вольготнее живется – в холоде или в тепле. А ты мне кваску-то на дорожку вынеси.
- Изволь, Дмитрий Васильевич.
Пью я квас, а сам говорю:
- Ты уж не измени мне, Авдотьюшка, дождись. А еще мне нужны посох и сума.
Открыла Авдотья Рябинишна сундук старинный и достала оттуда посох черемуховый да суму переметную. Положила в суму ломоть черного хлеба и флягу с вином. И всё это мне поднесла.
И я пошел.

Проказа первая
Аксинья Лоскутова

Шел я весь день и очень устал. Запыхался так, что попадись мне пенек – не раздумывая сел бы ради отдыха. Как на грех, вокруг ровный лес, ни одного пенька. Мрачные сосенки, соблазнительные березы, кусты непролазные. Отчаялся я и прямо на дороге сел. Достал хлеба, откусил и думаю: надолго ли мне хлеба этого хватит? Отхлебнул вина из фляги и чувствую, что и вино скоро кончится. Закручинился я и вдруг слышу: копыта цокают. Оглядываюсь назад – телега. А возница уж и кричит мне: «Прочь с дороги! Задавлю!» Встал я и в сторону отошел. А возница громогласным тпру остановил кобылку, со мною поравнявшись, и спрашивает:
- Куда путь держишь, мил человек?
- Странник я, сам не ведаю, куда иду.
- А об ночлеге-то думал?
- В лесу ночевать буду, больше негде.
- Э, нет! Тут до деревни нашей всего лишь верста. Садись, подвезу, да на ночлег определю.
- Вот спасибо, – сказал я и вскарабкался на телегу.
- А как звать-то тебя? – спросил мужичок.
- Дмитрием Васильевичем.
- А меня Козьмой! Н-но, мертвая! – взвизгнул хлыст, и мы поехали.
Мужичок разговорчивый попался. Он мне историю поведал, о том как и где я ночевать буду.
- Определю тебя,– говорит Козьма, – к Аксинье Лоскутовой. Увидишь ты у нее дитё малое. Дитё это не простое. Клюв у него как у птицы и рога как у черта. А само оно – сущий попугай с ногами. И крылья пестрые.
Передернуло меня от этих слов.
- Это что же за чудище такое?
- А вот ты не перебивай. Слушай, а я расскажу. Муж-то у Аксиньи, Максим Иванович Лоскутов, мужик зажиточный. По повадкам настоящий купец. Коровы у него имеются и прочий скот. А уж хлеба-то родится! – весь и продать иной раз не успеет. Вот женился он на Аксиньи. Про Аксинью-то разное поговаривают, но Максим Иванович бабьим сказкам не верит. А зря. Начал он в ту пору часто в город ездить – по делам. А у Аксиньи ночью завсегда в окне свечка горит, и огонек эдак колышется, словно она знак кому подает. Смотрят любопытствующие на этот огонек, и никто догадаться не может, что бы это значило. Только слух пошел, мол, черт к Аксинье по ночам захаживает. Ладно. Мы в деревне молчок, а Максим Иванович знай себе в город наезжает. И пришло, значит, время Аксинье рожать. А у нас в деревне повитуха есть знатная – бабка Ульяна. Но Максим Иванович бабку-то эту не слишком жаловал и привез из города немецкого доктора, толстого и с усами. Важный доктор, ничего не скажешь. А тут Аксинье уж совсем невмоготу стало. Зашли, значит, доктор и бабка Ульяна и прочие девки к Аксинье в горницу, ребеночка принимать. А Максим Иванович за стол сел. Курит и ждет, сын ли у него родится или же дочь. Вдруг выбегает бабка Ульяна и ну причитать. Дескать, иди посмотри, Максим Иванович, что у тебя родилось. Максим Иванович бороду поправил и пошел. Смотрит: а там яйцо. Его жена, Аксинья-то, не ребеночка родила, а яйцо снесла. Большое такое яйцо, и как поместилось в ей? Девки с бабкой Ульяной причитают, Максим Иванович молчит, а доктор немецкий ему руку жмет. Это, говорит, есть феномен, и я яйцо это непременно в Петербург увезу, эксперименты ставить. Но Максим Иванович яйцо увозить не позволил и всех из горницы выгнал. Он рассудил, что уж коли яйцо, так его высиживать надо. Подряди ли на это одну из девок, а она сидела на яйце том, сидела и младенца высидела. С клювом, крылами, рогами, в перьях и с ногами. Максим Иванович не прогневался, а решил ребеночка вырастить. Только все заботы на Аксинью легли, потому Максим Иванович еще чаще стал в город ездить. А тут ребенок его говорить начал. Не так как я говорю, а отдельные слова: щи, сало, греча. И решил Максим Иванович подождать, пока чудище это как взрослый мужик не заговорит, а потом на ярмарку его с товаром остальным свезти. Народ потешать. Так и сказал Максим Иванович: я на своем Какаду (это имечко у ребенка такое) мильон сделаю. Вот у кого ты ночевать будешь. Но ты не пужайся: Максим Иванович нынче опять в городе, а дитё смирное. Так-то вот.
Испугался я не на шутку.
- А нельзя ли, – говорю, – у кого другого переночевать?
- Никак не можно, куркули у нас в деревне, одна Аксинья добрая. Да мы уж приехали!
Въехали мы во двор. Вижу я: изба стоит добротная, ладная, не иначе – богатеи здесь живут. А Козьма уже стучит в окошко.
- Выходи, Аксинья! Гусара тебе на постой привез.
Открылась дверь и на двор вышла баба. Крепкая, ядреная, румяная, в самом соку. Волосы под платок убраны. Сарафан на ней яркий. Вышла и смотрит на меня пристально.
- Да нешто это гусар? – говорит, – всё ты шутки шутишь.
Посмотрела на меня еще и сказала:
- А мы всякому гостю рады. Милости просим.
Решил я не робеть. Назвался по имени и вошел в избу. А Аксинья Лоскутова следом. В сенях темно было, тесно. Споткнулся я, посох выронил и чтобы не упасть за первое попавшееся под руку схватился. Чую – что-то мягкое. А Аксинья смеется-заливается:
- Вот это ловкий мужик! Уже и рукам волю дал!
Понял я, что за груди ее взялся. Но лицом в грязь не упал. Пробормотал пардон и прошел в горницу.
Горница у Аксиньи чистая, убранная. Только я всё глазами шарил: где же ее дитё чудесное находится. Сел за стол и осматриваюсь.
Аксинья говорит:
- Не робей, Дмитрий Васильевич. Какаду мой на антресолях спит, девок я выгнала, одни мы. А я вот тебе сейчас выпить да закусить дам, а потом и ужин соберу.
Дала мне Аксинья рюмку водки и грибочков солененьких. А сама у печи суетится – видать, каша там у нее варится.
Я рюмку-то хлопнул и грибочком закусил. И так мне хорошо тут же стало; водочка по жилам растеклась, тепло по телу пробежало… Осоловел я слегка и стал за Аксиньей следить.
А она баба верткая, туда-сюда нагибается, то ухват возьмет, то миску с огурцами. И видно сквозь сарафан, какой у нее зад широкий, да и груди налитые. Возбудился я порядком.
А в руках-то у Аксиньи всё спорится – любо-дорого посмотреть. А сама она песню какую-то мурлычет.
- А что, Аксинья, кошки у тебя в доме нет? Кто мышей ловит?
- Была кошка, Дмитрий Васильевич. Да только когда Какаду на свет появился, стала она вокруг него ходить и облизываться. Тогда муж мой, Максим Иванович, кошку в мешок посадил и на ярмарку повез. Встал в мясном ряду и народ созывать начал: кому поросенка молочного? Так и купили у него кошку нашу в мешке вроде как поросенка. Поверили ему на слово.
- Так он у тебя обманщик?!
- Ой и не говори, Дмитрий Васильевич. Такая шельма, что не приведи господь. А знаешь, зачем он в город так часто ездит? Полюбовница там у него. Он-то думает, я не догадываюсь, но я всё про него, прохиндея, знаю.
- Прохиндей! – пискнул кто-то с антресолей.
- Ой, Какаду мой голосочек подал. Это он в люльке лежит да слова разные выкрикивает. Забава у него такая.
Не по себе стало мне от этого, но тут Аксинья ужин на стол поставила и сама рядом села, ко мне прижавшись.
Знатный приготовила ужин Аксинья. Тут и штоф водки, и каша гречневая, и огурцы соленые, и сало, и капуста квашеная, и яйца с селедкой.
Наелся я до отвала, чаю с водкой напился. Осмелел, стал с Аксиньей заигрывать.
- А что это у тебя тут, Аксинья, волосок вроде прилип, – и цап ее за грудь.
- Волосок! – пропищало с антресолей, но я на это внимания уже не обращал, а разливал по чаркам водку.
- Ну, Аксинья, пьем брудершафт.
- Брудершафт! – донеслось опять с антресолей.
Выпили мы, и вкусил я сладчайших губ лобзанье. Припал к Аксинье, целую ее, а рукой по телу шарю.
- Подожди, Дмитрий Васильевич, пойдем в спаленку.
Мне уж совсем невтерпеж стало, но я послушался. Пошли мы в спаленку, и Аксинья тут же принялась постель стелить. Постелила всё чистое, сняла с себя сарафан, и я, не помня ничегошеньки от радости, схватил ее и на кровать повалил.
Откатал я Аксинью изрядно. Трижды входил в нее, а до этого всё ее тело исцеловал и груди как следует намял. Пышная она была баба, но и соразмерная. Я от страсти и слова вымолвить не мог, а с антресолей всё доносилось: фигляр, чертяйка, селедка и прочие глупости.
И уснул я, положив голову не на подушки, а на груди Аксиньины. И видел сладкие сны.
Но недолго пришлось мне спать. Толкнула меня в бок Аксинья и говорит:
- Вставай, вставай, беда!
Столь сладостны были сны мои, да и хмель не давал очнуться, что я еле продрал глаза.
- Беги, Дмитрий Васильевич, по твою душу пришли!
- Кто? Нешто муж из города вернулся?
- Какое там муж! Ты прислушайся, что люди кричат.
Выглянул я в окошко и слышу: народ на дворе у Аксиньи собирается. Гремит чем-то – то ли вожжами, то ли граблями. И голоса злые доносятся:
- Выдавай нам, Аксинья, черта! Довольно мы натерпелись!
- У ей опять черт ночует! Хватай его, ребята!
- В мешок проклятого черта и утопить!
А с антресолей:
- Черт, черт, черт!
Оделся я быстренько и шмыг на улицу. Тут меня и схватили.
- Ага! Попался, черт проклятый!
Чувствую я – голос знакомый. Да это же Козьма, который меня на телеге подвозил.
- Ты что, Козьма! Не признал меня? Я не черт! Я Дмитрий Васильевич!
- Видали мы таких Дмитриев Васильевичей! Давай, ребята! – отвечает Козьма.
Обступили меня люди и давай чем попало бока мне охаживать!
- Так-то тебе, черт! Мы уж давно за тобой охотимся!
- А ты не ходи к Аксинье! Веревку сюда, удавим мерзавца!
- Топор! Топор! Обухом его!
Чую я – настал мой час. Недобрым словом помянул я Аксинью и Козьму. И приготовился к лютой смерти.
Только вдруг чьи-то сапоги по земле затопали. Задрожала земля. И громкий звучный голос произнес:
- Что, православные, на дворе моем делаете? Почто человека мучите?
- А ты кто таков? – отвечали люди, – сейчас и тебя измутузим!
- Кто я таков? Я Максим Иванович Лоскутов, из города вернулся. Думал я отдохнуть с дороги, да вижу не придется.
- Вот уж не придется тебе, Максим Иванович, отдохнуть! Мы черта споймали, который к жене твоей повадился. Ты не верил, а мы споймали.
- Что за чушь городите, православные?
- А ты нас не гневи. Это от черта у тебя Какаду родился. Это всё черт! Вот сейчас мы его и порешим, – и еще больнее пинать меня начали.
- Что ж вы, православные, разве не видите, что это человек?
- Не видим! Черт это!
- А оттого не видите, дурни, что ночь на дворе и темно. Впотьмах невинную душу погубите. И не стыдно вам?
Призадумались люди, перестали меня пинать.
- А как же узнать нам – черт это или не черт?
- Утра дождитесь, вот и узнаете, – сказал Максим Иванович.
- И то верно, – сказали люди, – а покамест запрем его в чулан.
И поволокли меня обратно в избу.
Сидел я запертый в чулане и горько плакал да бока потирал. И думал я, что, видно, хитер этот мужик, Максим Иванович, раз он меня от людей отбил. Не иначе, как другую казнь мне придумал. И то верно – ведь я его жену три раза ублажил. Совсем горько мне стало.
А по ступням моим мыши бегали, и голос с антресолей частил:
- Мыши, топор, удавить, утопить, ухват!
И решил я уснуть напоследок, чтобы хоть ненадолго от страданий избавиться. Да не тут-то было. Заскрипел засов, дверь отворилась, и человек в чулан вошел.
- Что, сидишь, юродивый?
- А тебе что за дело до моей беды?
- А такое мне дело, что я ни кто иной как Максим Иванович и хочу тебе помочь.
- За что же ты мне хочешь помочь? За то, что я с твоей женой баловался?
- До этого мне дела нет, ибо не люблю я ее уже давно и в городе другую зазнобу имею.
- А как же ты мне поможешь?
- А пущу на все четыре стороны.
- А людям что скажешь?
- Скажу, пропели петухи, и черт сквозь землю провалился. Эх! Не житьё мне тут, юродивый. Брошу я Аксинью, возьму Какаду и в город насовсем уеду. Аксинья баба крепкая, она с хозяйством управится. А сам на купчихе городской женюсь. За нее, знаешь, какое приданое дадут? А Какаду в Кунсткамеру отошлю, пусть народ любуется, мне же процент с этого будет. Всё прибыльнее, чем на ярмарке его показывать.
- Жестокий ты человек, Максим Иванович. Бабу бросаешь. Аксинью тут без тебя заклюют. Народ у вас в деревне поганый.
- Ничего, небось не заклюют. Она у меня бедовая. Вот тебе твои посох и сума. Уходи той же дорогой, что и пришел. Утром, если не замешкаешься, уже далеко будешь.
- Ну спасибо тебе, Максим Иванович.
- Стой, погоди. Покажу тебе кое-что напоследок. А ну лезь на антресоли.
- Зачем же на антресоли?
- Ты – человек юродивый, тебе положено диво разное наблюдать.
Не посмел я ослушаться Максима Ивановича. Полезли мы на антресоли. А там в люльке и впрямь диво дивное лежит и бормочет:
- Огурец, веревка, пузырь.
И сказал мне тогда Максим Иванович:
- Что, думаешь, легко мне было, когда увидел я, что чудо у меня такое народилось? Я с детства себе положил жениться на честной бабе да мальчонку шкодливого вырастить. Меня-то отец в строгости держал. Сек по пятницам и денег на леденцы не жаловал. А как исполнилось мне четырнадцать годков, грешить я много начал тайком от батюшки. Всех девок в округе перепортил. Иных обрюхатил. Да только не задумывался я, что с младенцами теми сталось. Думал, женюсь, и тогда… Эх! А теперь меня Господь покарал. Чудом в перьях меня наградил. Ты погладь его, не бойся… Ну да ничего – я мужик хваткий. Что моё, то уж из рук не выпущу. В Кунсткамере Какаду моему хорошо будет. Там, говорят, тепло нынче. А в тепле, известное дело, лучше чем в холоде жить. Это уж я по себе знаю. Аксинью-то я в жены взял за нрав веселый да за сиськи большие. Думал, что счастье обрету. Жил как жил, ни у кого не просил ничего, а оно видишь, как вышло. Охладел я к Аксинье, совсем охладел. Только теперь понял, что такое любовь настоящая. А все же новую бабу выбрал себе побогаче. Видать, не могу я нищего человека любить. Природа моя скотская! Но и невзгоды меня не смущают. Чудище родилось, так я и в этом выгоду ищу. Не пропаду я с этаким подходом. Что моё то моё. Вот так. Ну всё, юродивый, пошел вон и на глаза мои больше не попадайся! Посох да суму не забудь!
И заплакал отчего-то Максим Иванович.
Вышел я из избы и давай бог ноги прочь от этого места.

Posted by at        
« Туды | Навигация | Сюды »






Советуем так же посмотреть

Комментарии
таши
04.03.09 12:29

ууууу

 
Ниппон
04.03.09 12:36

Бля...Где такой травы взять? Аффтар, оставь пяточку!

 
котяра
04.03.09 12:39

драсте

 
парма
04.03.09 12:40

о чём это?

 
32432
04.03.09 12:48

Какаду подрос, назвался Володимиром, завел себе сайт и занялся любимым делом - повторять, да баянить.

 
SSSR
04.03.09 12:50

куйня,тока греча порадовала с салом!!! Скоро на обед.......

 
кыса
04.03.09 13:00
"котяра" писал:
драсте
новая ава?))) ничотаг котег
 
зшщ
04.03.09 13:11

ОТ жеж йобань!

 
зшщ
04.03.09 13:12
"кыса" писал:
новая ава?))) ничотаг котег


Мне старая больше нравилась! Котейко там прикольнее...

 
Татарин
04.03.09 13:18

Бля.... По ходу Листенон писал. его почерк.

 


Последние посты:

Девушка дня
Итоги дня
Проучили автохамку
Военный оркестр без спирта не играет
Токсичные люди
Отвали от моей сестрёнки, слышишь?!
Онижедети
Однозначно!
В нашем доме поселился невменяемый сосед
Самый стильный пенсионер страны


Случайные посты:

Самые жуткие истории пациентов — рассказы сотрудников психиатрических больниц
Странные рождественские семейные снимки
Всё равно ремонт нужен был
Девушка дня
Засланный казачок
Когда очень любишь свою собаку
Новая напасть
ГМО
Хоррор во дворе детского лагеря
Со своими лучше вообще не связываться