Зеркало




09 ноября, 2009

Радиация

Я родилась в интеллигентной петербургской семье. Отец мой был филологом с еврейскими корнями, а мать – литературным критиком; она писала статьи для “Невы” и ”Литературного обозрения”. Воспитание моё заслуживает особого внимания, впрочем тема это нелегкая, и анализировать его сейчас, когда времени остается катастрофически мало, я не собираюсь. Скажу лишь, что к десяти годам я сносно разговаривала на французском и английском, а ”Онегина” знала наизусть почти всего. Кроме того, воспитание моё можно с определенной долей условности назвать пуританским. Плохо это или хорошо – решать не мне. Разумеется, подобное детство наложило на меня некоторый отпечаток; нельзя сказать, что у меня были проблемы в общении со сверстниками, но, грубо говоря, сверстники с их житейскими проблемами меня мало интересовали. Так называемый переходный период, в особенности старшие классы средней школы, выдался сложным.

И потому философский факультет Санкт-Петербургского государственного университета стал для меня глотком свежего воздуха. Я наконец-то нашла людей, с которыми было удивительно приятно общаться, и на первом курсе у меня даже снизилась успеваемость, столько нового мне пришлось пережить. Впрочем, моя страсть к иностранным языкам и классической литературе никуда не делась, и вскоре я акклиматизировалась в новой, безусловно благотворной и творческой среде. Спустя некоторое время в мою жизнь вошла Любовь, и она также внесла некоторые коррективы в практически завершенное сознание; так сказать, финальные штрихи. Любовь вышла долгой и счастливой, мы встречались до четвертого курса. Но всё хорошее когда-нибудь кончается. Стоит заметить, что разошлись мы относительно легко и безболезненно.

Две недели назал мне исполнился двадцать один год. В Петербург пришла осень, и серые воды Невы, подняшиеся на добрых полтора метра, создавали тревожное ощущение незащищенности. Я шла по набережной лейтенанта Шмидта к университету. Заканчивалась юность; начиналась взрослая жизнь – учиться оставалось каких-то три месяца. В то время я уже работала внештатным корреспондентом в одном аналитическом издании, жила на семнадцатой линии Васильевского острова в оставшейся от бабушки комнате и не знала, что делать дальше. Перспективы были обозначены довольно четко, но радости от этой самой взрослой жизни я никакой не испытывала. Впрочем, это неважно.

Вскоре я достигла университета и вошла в старое, построенное еще в Петровскую эпоху здание. Широкие полупустые коридоры, которые за пять лет стали для меня родными; эти широкие коридоры, в которых сохранилась атмосфера традиций русской науки и культуры, и кроме того – дух неизбывного студенческого братства, вселили в меня покой и уверенность. Я подошла к окну и посмотрела на серые облака, бегущие над гранитными набережными. Здание Сената и Синода, Медный всадник, спешащие куда-то люди и моросящий дождь.

В тот же момент заревела сирена. Страшный голос, который можно услышать в старых фильмах про войну, спел поминальный катехизис над могилой моей прежней, мирной жизни. Всем жителям города предлагалось немедленно спуститься в бомбоубежища, или проследовать к ближайшим станциям метро, ежели таковые рядом имеются. Кроме того, отдельно оговаривалось, что тревога не учебная.

В самые первые секунды сердце сковал страх. Руки предательски затряслись, и тяжелая, невыразимая тоска заныла в груди. Но решение пришло само по себе; я понимала, что если начнется третья мировая война, то о привычной мне жизни можно и не думать. И потому я решила остаться наверху, во что бы то не стало. Если бы каким-то чудом смогла я узнать, к чему приведёт меня это неосмотрительное решение, я с радостью погибла бы под завалами в любом бомбоубежище. Но этого не случилось.

Вокруг началась паника. Люди давили друг друга, пытаясь занять место в ближайших подвалах. Социум показывал свою самую отвратительную личину, но я была выше этого. Институтские коридоры быстро опустели. С набережной доносился рёв толпы, а я вошла в свободную аудиторию, огляделась и обнаружила на окне электрический чайник, кружку и баночку кофе. Заварив себе ароматного напитка, я достала принесенный с собой одиннадцатый том собрания сочинений Достоевского, уселась на подоконник и приготовилась встертить смерть с достоинством.

Я листала книжку и думала о жизни. О людях, которые мне дороги. О дороге, которую я не успела пройти. Огромная ракета, несущая ядерную боеголовку не та сила, которой я могу что-то противопоставить. Но проиграть с улыбкой на лице – о да, это было бы невероятно красиво.

Раздался страшный рёв, и взглянув в окно я увидела эту самую ракету. Она пронеслась над университетом с огромной скоростью, и за считанные доли секунды скрылась в облаках за куполом Исскаиевского собора. Спустя еще одно мгновение я ослепла от страшной вспышки и потеряла сознание.

Но это был не конец. Я обнаружила себя в той же аудитории, лежащей на полу, поздним вечером. Лицо моё было изранено осколками стекла, его выбило взрывной волной, но видимо раны были неглубокие и кровь уже запеклась. В ушах гудело, сильно болела голова. С трудом я поднялась на ноги и выглянула в окно. Из-за темноты ничего не было видно, электричество не работало, вдалеке, на другом берегу невы, полыхали пожары. Я вышла в коридор, чтобы укрыться от холода, ведь окна были разбиты. Силы покинули меня, и закутавшись в оконную штору я заснула прямо на полу.

Проснулась я утром. Во рту стоял неприятный металлический привкус, но голова уже не болела. Несмотря на слабость, я чувствовала себя гораздо лучше, чем вечером. Поднявшись и отряхнувшись, я отправилась на поиски выживших. Внизу, на выходе из института, я обнаружила небольшое зеркало и посмотрела на себя. Раны действительно были неглубокими, и лишь одна оказалась странной: во лбу проходила черная, глубокая черта с загнутыми внутрь краями, а сверху её венчал красный прыщик. Потрогав это непонятное образование пальцем, я с ужасом ощутила, как палец заходит глубоко внутрь, чуть ли не за лобовую кость. Бросив зеркало на пол и еще раз убедившись, что с координацией движения и памятью у меня всё в порядке, я вышла на улицу.

Набережную патрулировали военные; они сразу же заметили меня и отвезли в наспех созданный пункт первой помощи для пострадавших. То ли в спешке, то ли из-за усталости на мою странную рану не обратили внимания, её просто смазали зеленкой. Получив необходимую медицинскую помощь, я отправилась домой.

Видимо, удар пришелся по восточной части города, поэтому Васильевский остров особо не пострадал, разве что стёкла кое-где были выбиты и рекламные щиты повалились от взрывной волны. Добравшись до дому, я с радостью обнаружила что он в порядке. Я вскипятила себе кофе, разделась, перекусила и в очередной раз почувствовав слабость легла спать.

Проснувшись, я попыталась позвонить друзьям, но телефон не работал. В задумчивости я прошла в ванную комнату и остолбенела, увидев себя в зеркало. За время сна рана на лбу увеличилась приняла очертания женских половых органов. В этом не могло быть сомнения; особенно ярко выделялись половые губы, а красный прыщик спрятался под ними и превратился в клитор. Чуть выше из кожи пробивались темные волосы. В ужасе я прошла в комнату, села на пол и заплакала, обхватив лицо руками. Слёзы текли как из ручья, меня трясло – и вдруг я почувствовала, что моё второе влагалище увеличивается, а по телу растекается приятное тепло. Не в силах удержаться я принялась ласкать и массировать свой лоб. Вскоре я кончила. Грустная ирония овладела мной, и я рассмеялась, лежа на дивание. Впрочем, вскоре я пришла в себя, повязала на лоб марлевый бинт и отправилась искать друзей.

Жизнь постепенно налаживалась; в город завезли гуманитарную помощь, и уже через пару недель меня пристроили корректором в одну районную газету, не без знакомств разумеется. Но марлевый бинт здорово осложнял жизнь, к тому же плотские желания стали одолевать меня гораздо чаще, чем это случалось до взрыва. По вечерам я давала волю своим чувствам и тёрлась лбом о дверные косяки, обитые для комфорта резиной и латексом. Вскоре я не смогла ходить на работу – онанизм стал настолько опасной привычкой, что мне хотелось трахать себя постоянно. Мне приходилось дрочить оба влагалища одновременно, чтобы хоть как-то снять накопившееся за день напряжение, но страсть к плотским утехам всё росла. Наконец я почувствовала себя по-настоящему счастливой, когда прогуляв работу весь день пролежала в кровати, удовлетворяя себя огурцами и бананами. Но наутро я уже не смогла выйти на работу.

Целыми днями я сидела дома и трахала себя в оба влагалища. Когда кончалась еда, я одевала бинты и выбегала на улицу, чтобы занять у друзей и знакомых немножко денег. Они удивлялись, увидев меня в таком странном состоянии, но виду не подавали. Купив тушенки и хлеба, я бежала домой.

Жизнь превратилась в ад. И когда в очередной раз я увидела, что комната моя больше похожа на помойку, а в холодильнике кончилась еда, я решила побороть эту страшную привычку. Взяв волю в кулак, я оделась и вышла на улицу.

Первое время прогулка давалась мне легко. Я прошлась по набережной, подышала воздухом и вышла на Дворцовый мост. Может быть, у меня и получится, думала я, шагая по дворцовой площади. Война оказалась быстротечной, и глупо считать, что жизнь закончена. Конечно, первое время придётся сложно, но если как следует постараться...

Увы. Вскоре похоть опять начала одолевать меня, и я с трудом сдерживала своё желание наброситься на первого встречного прохожего. Каждый шаг, каждое движение ног только усиливало страсть. В ужасе я побежала по улице, стараясь не думать о своих физических ощущениях. Удивлённые взгляды прохожих провожали меня, пока я не оказалась на Казначейской улице, в старом и угрюмом районе, который называют Петербургом Достоевского. Не выдержав тяги к самоудовлетворению, я было приметила арку и захотела забежать во дворик, чтобы сделать там своё грязное дело, но вдруг передо мной возник Фёдор Михайлович. Каменный памятник, установленный великому писателю, взирал на меня суровым и беспристрастным взглядом. Но я вспомнила, сколько за этим взглядом скрывалось доброты и человечности. Я вспомнила рвение Достоевского к идеалам чистоты и нравственности; вспомнила силу, с которой он стремился к царству мысли и света, стремился до самого конца, несмотря на кошмар, творившийся вокруг. Я вспомнила его трогательную жалость к бедным людям; вспомнила его суровое отношение к нигилизму и безразличию; вспомнила старое, пахнущее прелой бумагой тридцатитомное собрание сочинений, которое с таким трудом выкупил мой отец еще в семидесятых годах.

И я приняла решение.

Сейчас я стою на поцелуевом мосту. Ночь, минус десять градусов. Канал Грибоедова скован льдом, но под мостом чернеет большая полынья. Если враг не сдаётся, его уничтожают. Я победила себя. Я сделаю это. Прощай, жестокий мир.

Бабусятка Пиздохуй

Posted by at        
« Туды | Навигация | Сюды »






Советуем так же посмотреть

Комментарии
Клaйпед
09.11.09 16:25

огого!

 
Клaйпед
09.11.09 16:26

вотэтада!

 
Старпом
09.11.09 16:26

ЖОПА...

 
Клaйпед
09.11.09 16:26

неможэтбыть!

 
max
09.11.09 16:28

хня

 
Клaйпед
09.11.09 16:30

неинтересно блять!!!

 
Квадрат
09.11.09 16:34

Пра песду в галаве. не четадь.

 
парма
09.11.09 16:41
"Клaйпед" писал:
неинтересно блять!!!
"Квадрат" писал:
Пра песду в галаве. не четадь.
"max" писал:
хня

так тому и быть.не читаю.

 
Dach
10.11.09 10:52

Эта нада песду в башке иметь шоб такое написать.

 


Последние посты:

Девушка дня
Итоги дня
Чуть до греха не довёл
На заметку парням
Мошенников все больше
Когда самодельная реклама лучше той, что по телеку
Сколько зарабатывает московский водитель Яндекс такси
Нативная реклама
Воля старших, наследство и любовь
Девушки, которым скучно на работе


Случайные посты:

Девушка дня
Не служил - не мужик!
Забитые девушки
Зимний Мурманск на снимках Сергея Иуса
О любви
Итоги дня
Девушка дня
Собеседование 30 лет назад и сейчас
Про куртку
Параноик