Было мне лет десять, и отправили меня на лето к деду в деревню.
У деда был дом, баня, огород, сарай, куры, один козел с мордой депутата, а и главное - чердак. А чердак для ребенка в деревне - это блять как Диснейленд, только с мышиным говном, старыми валенками и запахом картошки.
И вот однажды я туда залез.
Лето, жара, взрослые на покосе, бабка где-то с ведрами, дед упиздовал куда-то. Я один. Свобода. Власть. Чердак. А на чердаке - мешки.
Один с какими-то тряпками, другой с зерном, третий с сушеными яблоками. И вот сушеные яблоки я, конечно, нашел не сразу. Сначала полазил, почихал, уронил какую-то ржавую хрень, испугался, потом понял, что это мясорубка. А потом увидел их. Тонкие такие кружочки, сморщенные, сладкие, пахнут солнцем, пылью и бабушкиным компотом. Ну я и начал их жрать.
Сначала культурно. Одну штучку. Потом вторую. Потом уже двумя руками. Сидишь на чердаке, как крыса в царстве припасов, жуешь, счастливый. Минут через двадцать я сожрал, наверное, полмешка. Пить, естественно, захотелось адски.
Спускаюсь вниз, нахожу ковш, набираю воды из ведра и пью. Потом еще Потом еще И вот тут началась магия, в рот мне ноги...
Сначала живот просто стал плотным. Не болел, а именно вот набился. Как будто внутри меня кто-то надул маленький батут Я походил по комнате, подумал, что сейчас пройдет. Потом лег. Потом сел. Потом снова встал. Через полчаса я уже ходил по избе, выставив пузо вперед, как беременный прапорщик.
А потом оно начало жить.
Не бурлить даже. Бурление - это когда там что-то человеческое. А тут внутри будто кто-то переставлял мебель. Тяжелую. Дубовую. С матоами. Я попытался пукнуть.
Ничего.
Точнее, организм сообщил: “Да, запрос получен, идет обработка” и завис....Я напрягся еще раз. Ноль. Только живот стал еще больше, а где-то внутри, по ощущениям, яблоки собрались в профсоюз и выдвинули требования.
Через час пришла бабка. Я лежал на боку, держался за живот и дышал как старый мопс.
-Ты чего?
Я сказал, что умираю.
Бабка, как человек деревенский, к детской смерти относилась спокойно, но осторожно. Потрогала лоб, посмотрела язык, спросила, ел ли я чего. Я, конечно, соврал, что нет. Потому что уже понимал: полмешка сушеных яблок - это не перекус, это уголовное дело.
Но живот выдал меня сам.
Он издал такой звук, будто в сарай закрыли железную дверь.
Бабка прищурилась.
-Че сожрал?
Я заплакал...
Дальше события развивались стремительно. Меня напоили чем-то теплым, горьким и пахнущим так, будто в кружке утопили бабкин веник. Потом гладили живот по часовой стрелке. Потом против часовой. Потом дед сказал, что против часовой нельзя, потому что “заворот будет”, хотя я до сих пор не знаю, что он имел в виду, но звучало убедительно.
К вечеря я уже был похож на удава, проглотившего школьный глобус.
Каждые десять минут бабка спрашивала: - ну что?
А что “что”? Хули, заперто. Граница на замке, таможня не дает добро.
Дед в какой-то момент сказал: надо клизму. По лицам взрослых понял: сейчас в мою биографию войдёт событие, после которого прежним я уже не буду. Бабка достала из шкафа резиновую ебалу цвета старого сапога. Дед деловито сказал: -Воды теплой надоть.
Я понял, что смерть - не самый плохой вариант. В панике я хотел убежать, но с таким животом быстро не бегают. Я добрался до сеней, потом до крыльца, потом до двора, где меня скрутило так, что я схватился за забор.
И тут случилось. Не громко. Не красиво. Не героически. Просто где-то внутри щелкнул рубильник, и вся эта ебучая яблочная промышленность пошла на выпуск коричневой пастилы.
Я сидел на корточках у забора, плакал от облегчения и позора, а куры смотрели на меня с таким уважением, будто я снес первое в жизни яйцо.
Дед вышел на крыльцо, закурил, посмотрел на меня и сказал: -Ну вот. А ты клизмы испугался.
Бабка потом долго ворчала, что яблоки теперь надо прятать выше. Хотя выше был только сам чердак, где я их и нашел.
С тех пор я к сухофруктам отношусь с осторожностью.