Все думают, что загс — это про любовь. Загс — это про бумаги. Любовь стоит напротив стола, топчется, потеет и мешает оформлять.
Меня зовут Галина Борисовна, сорок один год в отделе, тридцать восемь тысяч браков, второй год на пенсии. Расскажу вам сегодня про одно двенадцатое июня. Остальное потом — там материала на собрание сочинений в четырёх томах, из которых два будут про свидетелей.
Сначала про устройство, чтобы было понятнее.
Регистрация у нас каждые двадцать минут. Двадцать. Это конвейер, и я говорю это без всякого стыда: конвейер, который работает как часы, пока в него не суют руки. Двенадцать пар в обычную субботу, семнадцать — в красивую дату. Красивые даты у нас в стране любят так, что в две тысячи двенадцатом я расписала подряд двадцать одну пару и к вечеру обращалась к женихам «молодой человек» уже без всякой уверенности в том, что это молодой человек.
Теперь про мою личную странность, из-за которой надо мной весь отдел посмеивался сорок лет.
В инструкции есть пункт: при сомнениях в добровольности сотрудник обязан задать вопрос повторно. Пункт написан для случаев исключительных — я так понимаю, для сцен из индийского кино, которых у нас в области не случалось ни разу.
А я задавала всегда. Всем. Каждой паре, тридцать восемь тысяч раз.
Валентина из соседнего кабинета говорила: «Галь, ты у них двадцать секунд отнимаешь». Я говорила: у них впереди сорок лет, двадцать секунд они найдут. Валентина говорила: не у них, у меня. Валентина отвечала за марш Мендельсона и мыслила категориями расписания.
Про марш, кстати, надо отдельно.
Мендельсон у нас жил в ноутбуке Валентины. Ноутбук был старше некоторых невест и обожал уходить в спящий режим. Поэтому за минуту до входа пары Валентина шевелила мышкой — процедура, которую она сама называла «будить Мендельсона» и относилась к ней с торжественностью, какой не удостаивались сами молодожёны. В двадцать первом ноутбук поменяли. Валентина всё равно шевелит. Говорит: примета.
Так вот. Двенадцатое июня.
Жара тридцать три. Кондиционер сломался накануне, мастер обещал быть «в течение дня» — формулировка, которую я за сорок один год слышала от всех, кроме женихов; женихи хотя бы называют время.
Пар — семнадцать. Зал — сто двадцать квадратов, гости — по сорок человек на пару, окна открыты, но за окнами тоже тридцать три, и оттуда идёт не воздух, а такой же горячий воздух, только с улицы. К одиннадцати у меня под пиджаком можно было выращивать что-нибудь субтропическое.
У входа, как всегда, стоял Вадик. Фотограф. Девятнадцать лет на одном месте, у колонн, и я вам скажу честно: Вадик как ориентир надёжнее самого здания. Здание один раз ремонтировали и завешивали сеткой, а Вадик стоял.
Что не помешало свидетелю пары номер шесть потеряться на парковке. Тридцать пять минут. Он потом объяснял — и я ему поверила, — что вышел из машины, отошёл покурить, а обратно пришёл не к своей: там стояло, по его подсчётам, шесть одинаковых серебристых «Солярисов», и он дёргал ручки по очереди, пока не задумался о жизни. В загс он вошёл с лицом человека, который узнал о себе что-то новое и неприятное.
Расписали и его пару. С опозданием, но расписали. Конвейер, как я и говорила, штука живучая.
А в четырнадцать сорок начался цирк.
Дело в том, что в тот день у меня было две пары Смирновых.
Пара девятая: Смирнов Андрей Петрович и Ковалёва Ольга Николаевна.
Пара одиннадцатая: Смирнов Андрей Петрович и Ковалёва Ольга Ивановна.
Я вам сразу скажу: это не мистика и не судьба. Это Смирнов, Андрей и Ольга. Возьмите наугад сорок человек в этой стране — там будет два Андрея Смирнова, и оба будут работать в логистике.
Папки лежали стопкой на столе. Стопка стояла у открытого окна, потому что у окна было чуть менее душно, и я, признаю, сама её туда переставила. И где-то между девятой и одиннадцатой парой в кабинет вошла Валентина, распахнула дверь пошире — сквозняк, жара, святое дело, — и стопка красиво поехала.
Валентина сложила её обратно. Валентина отличный человек и специалист по Мендельсону, а не по делопроизводству.
В пятнадцать двадцать в зал под разбуженный марш входит одиннадцатая пара. Гости, платье, всё как положено. Я открываю верхнюю папку.
Смирнов Андрей Петрович. Есть Смирнов, стоит, потеет, улыбается.
Ковалёва Ольга. Есть Ковалёва, стоит, улыбается меньше, потому что в платье при тридцати трёх улыбаются только мужчины и то от глупости.
Читаю торжественную часть. Дохожу до вопроса.
— Ольга Николаевна, является ли ваше желание вступить в брак свободным и обоюдным?
— Да, — говорит она.
И вот тут, ребята, сработала моя многолетняя странность, над которой смеялся весь отдел.
Я спросила второй раз.
Не потому что почуяла. Ничего я не почуяла — я в тот момент думала исключительно о том, доживу ли до шестнадцати ноль-ноль. Просто рука привыкла, и рот привык, и я задала вопрос повторно, как задавала его тысячи раз.
— Ольга Николаевна. Повторяю вопрос.
И невеста, вежливо, с интонацией человека, который не хочет обидеть пожилую женщину, говорит:
— Да. Только я Ивановна.
Пауза в зале была, я вам скажу, отличная. Сорок человек, духота и полная тишина. Даже Вадик перестал щёлкать, а Вадик за девятнадцать лет не переставал щёлкать ни разу, включая тот случай, когда у нас на полдня отключили свет.
Дальше я работала быстро, потому что это единственное, чему учит конвейер.
Я закрыла папку. Я сказала: «Одну минуту, техническая пауза». Я вышла, нашла на столе вторую папку Смирновых, вернулась и расписала их по правильной.
Всё заняло сто секунд. Гости решили, что так надо. Часть из них до сих пор, я думаю, считает, что «техническая пауза» — это часть церемонии, что-то вроде выноса подушечки.
А теперь то, ради чего я это рассказываю.
Если бы я не переспросила, я бы их расписала по чужому делу. И они бы ушли счастливые, с фотографиями и с тортом, и жили бы себе, и родили бы кого-нибудь.
А потом, лет через пять, при продаже квартиры, юрист посмотрел бы документы и сказал: «А вы, простите, вообще женаты?»
Вот на этом месте, кстати, и заканчивается вся романтика загса и начинается то, чем я занималась сорок один год. Не «свяжем ваши судьбы». А «Ольга Николаевна, повторяю вопрос».
Одиннадцатую пару, к слову, я после этого расписала за одиннадцать минут вместо двадцати и к семнадцати ноль-ноль отыграла девять минут из тридцати пяти. Валентина сказала, что это мой личный рекорд. Я сказала, что личный рекорд у меня был в двенадцатом году, а это просто паника.
Кондиционер починили во вторник.
А Валентина с того дня переспрашивает всё. Вообще всё. Она до сих пор работает, и мы созваниваемся, и разговор у нас теперь идёт примерно так:
— Галь, тебе чай или кофе?
— Чай.
— Повторяю вопрос.
Ей пятьдесят девять лет, и она считает, что это очень смешно. Пятый год.
И самое обидное — я ведь до сих пор отвечаю.