Зеркало




02 марта, 2015

Майская елка

Грешная весна резвилась на пересеченной похуизмом местности. Бездомное кошачье трио со страстными воплями прелюбодействовало в сумерках. Лишний кот Федор или, как его называли, Федик, насиловал сидящего на самке тощего натурала. Глаза настырного представителя кошачьего меньшинства светились упрямством, а большинства – сермяжной грустью. Пахло сиренью. Серафиму Гуликову, библиотекарю в изгнании, интеллигентно сидящему с друзьями в песочнице, хотелось пнуть кошачье кубло и неистово обоссать Луну. После тринадцатой бутылки пива, он становился дерзок и немного сентиментален.

Но сидящий рядом профессор изящной словесности Лепрокуров, разжалованный за ненадобностью в дворники, в песочницу мочиться запретил. Борис Алексеевич, похожий на Льва Толстого в жилетке апельсинового цвета с люминесцентными полосами, некой изящности в словесах не растерял, но от новых коллег успел понахвататься.
– Милостивые государи, за умышленное мочеиспускание в песок уебу-с метлой по вые. И пребольно. Завтра детишки-херувимчики, разъеби их паралич, пасочки придут лепить, а тут нассано. Пиздуйте-с в парадную, господа, – профессор разгладил волнистую бороду и взял метлу на изготовку.

Гуликов поправил очки, нехотя поднялся и дернул за руку своего приятеля Растеряева – художника-авангардиста в легком весе. Растеряев инстинктивно прикрыл востроносое лицо свободной рукой. Его били все: от коллег по цеху за дружеские шаржи из геометрических фигур и отходов жизнедеятельности, до собственной нервной супруги за непрактичность натуры. Растеряев не унывал, надеясь продать свою распродьявольскую мазню и разбогатеть.

– А я сегодня с этюдов домой под утро пришел, упоенный мадерой до самозабвения, – рассказал он, когда приятели вернулись из загаженной парадной. – А на лестничной клетке двое носков моих распарованных и выжигатель «Дымок» валяются.
– Это, конечно, невыносимо, – горестно тряхнул головой Гуликов. – Меня как агностика давно мучают два вопроса. Есть ли бог на небе, и куда девается второй носок? Мне кажется, носки исчезают в параллельной вселенной и там находят друг друга. Как люди. А вдруг мы тоже чьи-то носки?
– Ага, носок божий Серафим, пива передайте. Друзь его знает, кто мы… Так что же сей перфоманс значил? – спросил художника Лепрокуров, открывая бутылку.
– Жена имущество поделила. Сказала, что по справедливости. А хотелось бы поровну. Там кисти мои остались…
– Нет никакой справедливости, Растеряев. И равенство ваше революционеры-лягушатники придумали. Жена, она, вообще, зачем нужна? Чтоб хуй сосала и смотрела с нежной почтительностью. А у вас такой перекос ячейки общества.
– Это в идеале. В романах там французских или в кино немецком, – вздохнул Гуликов. –
А в жизни этого нет. Мне всегда казалось, что жизнь – это заброшенная железнодорожная колея: ты выходишь из пиздатого депо, а попадаешь в хуевый тупик. Бредешь по шпалам – сорняки кругом, мусор и беспросветно так, как у шахтера под каской. Ведь христианский рай – это тоже тупик. Дальше этого люди ничего не придумали. Не нагрешил по-человечески – сиди, блядь, блаженствуй.

– Вечное блаженство – это скучно, – согласился Растеряев. – Вот посмотрите на эту супрематическую композицию из котов. Это, если хотите, модель нашего общества, в основе которого – вечный соблазн и вечная неудовлетворенность. Внизу земля, которую народ пытается оплодотворить, сверху его содомирует власть, а сбоку мы, интеллигенция, – любуемся.

Гуликов, будто пораженный неожиданным открытием, поднялся и направился нетвердой походкой к котам. За несколько шагов он взял разбег и попытался пробить по неправильному Федику пенальти. Но ударная нога просвистела мимо и, дойдя до верхней точки траектории, остальной организм потащила вверх. Гуликов, к своему изумлению, потеряв опору, высоко подлетел, размахивая руками для равновесия, и обрушился со страшным хрустом на асфальт. Коты перестали ебаться и, не мигая, смотрели, как уронившийся шевелился и стонал, изрыгая матерные междометия.

– Во-о-о-т, извольте радоваться, интеллигенция во всеоружии, – Растеряев ткнул пальцем в развалившегося на асфальте Гуликова.
– Мы с вами, батенька, всегда были по разные стороны здравого смысла, – задумчиво сказал Лепрокуров. – Вы – в оппозиции, я – в коалиции, но тут вынужден согласиться. Только пиздеть и умеем. А как до дела доходит, так или шею себе сломаем, или обосремся.
– Надо ломать не шеи, а стереотипы. У детишек вон во дворе в этом году елки не было. Давайте, им праздник устроим.
– Какая елка? Май на дворе.
– Новый год – самый лучший праздник. И совершенно неважно, какого он числа.
– Позвольте вам выразиться прозой: идите-ка вы нахуй со своей елкой.
– Боря, я тоже хочу елку, – простонал Гуликов.
– Ебический патефон! Да где мы ее сейчас возьмем?!
– Возле районной администрации. Там голубые ели…

***

Спустя два часа прений, когда уже совсем стемнело, троица выдвинулась на промысел. Лепрокуров прихватил из дворницкой топор и веревку, а Гуликов – по литру пива на брата. Шли и шли, и пели «Вставай, страна огромная». По прибытии на место решили сделать шестиметровой красавице обрезание двух метров крайней плоти. И хотя на третьем этаже в торце здания администрации горел свет, это их не остановило.

– Господа, а вам не страшно? – вдруг спросил струсивший Растеряев.
– Мне только один раз было страшно. Когда я, после мухоморного чая, тибетское горловое пение на всю громкость в читальном зале включил. И от ужаса пошевелиться не мог, чтобы выключить.
– Сколько нам лет дадут, если поймают? – не унимался Растеряев.
– Сущие пустяки – десятка в зубы и пять по рогам.
– Чего?!
– Шучу. Пятнадцать суток условно, – ответил Гуликов и полез на елку.

Через пару минут раздались первые удары. За ними тут же послышался глухой стук, будто сквозь ветки полетело что-то тяжелое. Романтичный Малевич задрал голову, отвлекшись на падающую звезду, и получил по лбу обухом летающего топора. Бедолага только дернул рукой, будто поздороваться с кем-то хотел, и отключился.
– Братцы, я топорище сломал, – зашептал Гуликов.
– Ах ты, щеколда жопорукая! Растеряева зашиб! Слезешь, разберу на цветочную пыльцу и говно! – заорал шепотом Лепрокуров.
– Боря, лес рубят – щепки летят. Это все частности, не горячись. Надо гнуть ель. Кидай сюда веревку, я ее привяжу за верхушку, и мы все сломаем.

Лепрокуров закинул моток наверх, и вскоре Гуликов сбросил свободный конец. Дворник отошел подальше, завел веревку за соседнее дерево и стал тянуть рывками. Гуликов в это время угодил ногой между веток и застрял на верхотуре. Крепыш-профессор хрипел и упирался ногой в ствол. Он так увлекся, что не слышал гуликовских сигналов бедствия, подаваемых матюгами и мычанием. Когда елка изогнулась крутой дугой, и сидящий на ней библиотекарь завис почти параллельно земле, Растеряев восстал. Он пропищал: «Шухер! Менты!» и попытался зарыться в еловые иголки. Лепрокуров, увидев проехавший мимо «бобик», на всякий случай, веревку отпустил.

Ель со свистом распрямилась, и Гуликов, выстрелянный с хвойной катапульты, воспарил над землей, как белка-летяга. Он полетел в сторону райсовета, перевернулся в воздухе и угодил вперед ногами в светящееся окно. Грохот раздался ебический, посыпалось разбитое стекло. Из здания выскочил испуганный охранник и, разглядев на каком этаже беспорядок, тут же забежал обратно.

– Гой ты еси, ебана в рот! Хотели, как лучше, а получилось – всем пизда, – мрачно произнес Лепрокуров. – Растеряев, вы в тюрьме сидели?
– Нет. А что?
– Ничего. Может, еще успеете.

Из разбитого окна внезапно выпал человек в галстуке. За ним вылез Гуликов, повис на подоконнике и, подрыгивая ножками, сорвался вниз. Лепрокуров с Растеряевым бросились к нему.

– Фима, это кто?! Что случилось? – спросил дворник, указывая на бездыханное тело.
– Главарь администрации. Как вы видели, я ловко проник в очаг демократии и там случайно убил каблуком в висок этого кровососа, – прохрипел окровавленный Гуликов. – Первый раз в жизни я нечаянно сделал что-то осознанное, и теперь у меня ноги по локоть в крови! Пришлось инсценировать самоубийство.
– Чье? – оторопело спросил Растеряев.
– Его, конечно. Братцы, уносите меня отсюда. Кажется, у мня все кости сломаны.

«Братцы» посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, побежали в разные стороны.

***

Делу придали политический окрас, и Гуликова хотели расстрелять. Но присудили всего десять лет строгого режима. Подельников он не сдал. Оттянув восьмерик, домой он вернулся хромой, как Рузвельт, и застал обоих товарищей в той же песочнице. Они совсем опустились.
– Что нового в ваших палестинах? Может, выпьем? – спросил он развязано, подъезжая на инвалидной коляске к бордюру.
– Что с ногами, Фима? – как ни в чем не бывало удивился Растеряев, когда Гуликов протянул ему пакет с бутылками.
– Ерунда по сравнению с инфляцией души. Начисляй!

…Когда собутыльники лежали вповалку под грибком, Гуликов встал с коляски и тихо сказал в темноту:
– Друзей можно кинуть, но они иногда возвращаются.

Он криво улыбнулся и достал заточенный напильник...


© mobilshark

Posted by at        
« Туды | Навигация | Сюды »






Советуем так же посмотреть

Комментарии
Fl0
02.03.15 17:00

Отличный пост, поржал. Концовка только подвела

 


Последние посты:

Девушка дня
Итоги дня
Волшебные слова рекламного языка
Настоящая любовь
Правильное решение
Пристрелил дерево!
Сомелье
Биткойн уже 20 000 $
Подруга, попав в мужской коллектив, изменилась до неузнаваемости
Привет из Москвы конца шестидесятых


Случайные посты:

Двойные стандарты
Срезала
Когда везде распродажи
Помогать коллегам надо. Не всем.
Вынос тела
От улыбок станет всем светлей
Спасибо за наше счастливое детство, Хью!
Черная месть!
Когда выполнил все пожелания заказчика
Итоги дня