Зеркало




04 мая, 2009

Я и все мои великие женщины

Среди сумасшедших преобладали, конечно, женщины.
Меня это никогда не удивляло. Стоит взглянуть женщине между ног, чтобы все стало ясно. Безумный глаз, намекающий на что-то экстраординарное, завораживающее, и последнее, что вы увидите в жизни. Черная дыра, пульсирующая перед тем, как туда проваливается ваш космический корабль, потерявший всякую связь с землей. До исчезновения объекта как материи осталось пятнадцать минут, так что, будь я капитаном такого корабля, я бы непременно дал отсосать симпатичной штурману, а потом оприходовал заведующую нашим космическим камбузом. Я бы трахнул всю женскую команду своего звездолета перед тем, как мы провалились бы в черную дыру! Ну, конечно, не думали ли вы, что я наберу в кругосветное космическое путешествие команду из мужчин?! Нет. Только женщины. Только те, у кого между ног дыра. Черная угрожащая дыра. Вот что такое женское междуножие, и, понятное дело, если вам повезло уродиться с ТАКИМ, то вы и будете настоящей сумасшедшей. Каждая из них сходит с ума, впервые глянув туда вниз — себе между ног. Женщины. Недаром их сжигали в Реформацию, этих сучек. Поделом. Все они безумицы.
Каковыми, кстати, большинство женщин, приходивших в газету, и были. По двум, отмечу, причинам — а не только потому, что у них между ног пульсировала штука, которой нет у мужчин. Вторая заключалась в том, что они и правда были сумасшедшими. Что, как вы понимаете, напрочь разрушало мою стройную теорию о сумасшествии женщин только потому, что они женщины. Ну, зато я часто пересказывал ее в вольном изложении — то так, то этак, на редакционных пьянках. Женщинам это нравилось, они приятно смущались, считали это вызовом, и некоторые даже трахались за это со мной. Ну, а те, которые приходили — те были просто сумасшедшие. По самой простой причине.
Нормальный человек в газету ходить не станет.

И писать не станет. И читать их не станет. Он не будет их ругать, и про то, что до обеда газеты читать нельзя, тоже не скажет. Человек, который задрочен на том, что все, написанное в газетах ложь, - тоже псих. Человек, у которого есть любимчимки -журналисты, и он зовет жену с кухни почитать ей особенно удачное место из репортажа этого ай да парня — псих. Человек, у которого есть нелюбимчики-журналисты, и который открывает страницу в интернете, чтобы где-нибудь в сраном публичном обсуждении сказать, какое говно этот проклятый писака — псих. Псих, псих, псих. Нормальный человек вообще ничего общего с газетой иметь не захочет, никогда. Для нормального человека газета это что-то вроде человека Уры-Уры из черной дыры — ага, вот и она снова, привет, дыра! - где-то под Нижним Уренгоем, куда свалился блестящий астероид.
То есть, для нормального человека газета это фантастика, человек-обезьяна, икс-файлы, мать вашу. Он ее не знает и знать не хочет.
Я, конечно, только газетами и занимался.
Правда, по ту сторону баррикад. Было мне восемнадцать лет и я был уже не то, чтобы стажером, и даже получал зарплату, которой хватало на две недели интенсивных пьянок, как и всем газетчикам. А оставшиеся две недели мы только и делали, что выбивали деньги из всякого говна. Ну там, например, грозили напечатать статью с расследованием о злоупотреблениях и тому подобное, благодаря чему нам часто платили всякие государственные чиновники и бизнесмены средней руки. Иногда у этих ребят терпение лопалось, и кто-то из нас попадал в изолятор Центра по борьбе с экономическими преступлениями. Некоторое время царила тишина, а потом ряды смыкались, и стая продолжала свое хищное прожорливое шествие. И все это — под одобрительные «ступай-ка сюда, я прочту тебе заметку этого удальца» или «этот проклятый говнюк позорит звание журналиста». А в свободное от работы время — а свободны мы были от нее урывками — я общался с сумасшедшими женщинами, ходившими по редакциям.
В общем, все это напоминало джунгли или коралловый риф. Пестрый, шевелящийся ковер, который издалека представляет собой идиллию. А вблизи здесь каждые две секунды происходит убийство, каждые три — изнасилование, каждые четыре — роды. Джунгли сраные.
Ну ничего, я справлялся.
ххх
Большей частью те, кто приходил в редакцию, представляли собой отбросы общества.
Этот Миллер с его записками почтальона, принятого на пост директора кадровой службы, просто говна кусок против моих сумасшедших. Или почтальоном был Буковски? Неважно. В общем, тот чувак, который занимался тем, что затыкал кадровые дыры в своей фирме и написал потом книжку про то, как ебал какую-то телку и да возьми да и помочись на нее во время танца (что-то связанное с раком, а может это просто ассоциации с еблей из-за слова «рак») — он просто слабак против меня. Потому что ко мне — а занимался общением с ними я, как новичок, - приходили отборные отбросы.
Сливки помоев. Самые сумасшедшие из всех сумасшедших города.
Дедок, который мечтал проложить железную дорогу из города Бельцы в самую глубокую точку Индийского Океана. На кой, правда, хуй, было неясно ни мне, ни ему. Женщина, чертившая Графики Смысла Жизни. Девчонка лет восемнадцати, симпатичная, но уже довольно грязная и оборванная, которая искренне считала, что я представляю интересы издательского дома «Бурда» в Молдавии. И которую ебали после меня охранники Дома Печати: натешившись, я присылал им ее с бумажкой, которую она считала «рекомендацией для приема на работу в журнал Космополитен». Было также много студентов: журфака и других факультетов. Часть из них были вменяемые, а большая — не очень. Сумасшедших и среди них хватало, но я предпочитал журфаковских — тем хотя бы хватило мозгов понять, по какой стороне лучше сходить с ума.
И самое главное — все мои сумасшедшие воняли.
От них всех очень неприятно пахло — самый приличный из них, председатель какого-то самопального общества ветеранов города Кишинева, - благоухал валокардином вперемешку с конским навозом.
− Чем это от вас пахнет? - спросил я, когда он впервые зашел в кабинет с письмом-петицией против жестого обращения с палестинцами в Газе.
− Как будто валокардином и конским навозом, - сказал я неуверенно и срочно закурил, чтобы перебить запах, но лишь обогатил его элементами табачного аромата.
− Валокардином и конским навозом, - сказал он.
− А теперь еще и табаком, - добавил он неуверенно, после чего добавил уже решительнее. - Точно. Конский навоз, валокардин и табак.
− Откуда, чтоб вас, вы взяли конский навоз? - спросил я.
− Мой дом находится рядом с конной школой, - сказал он, - и мы с женой просим ребят отгребать нам навоз, мы им потом грядки удобряем.
− О Боже, - сказал я.
− А валокардин я пью, - сказал он.
− Понятно, - сказал я. - Что там у вас?
− Петиция против жестого обращения с палестинцами в Газе, - сказал он, и заблагоухал навозом, валокардином и табаком еще сильнее.
Я вздохнул. Это была провинциальная республиканская газета сраной Молдавии. С таким же успехом он мог принести петицию в поддержку венериан, или с осуждением агрессии Звездной империи против Люка Скайуокера. В любом случае никто из тех, к кому он обращался, не читали молдавских газет.
− Поймите, - сказал я, а он сделал жесткое, как все они, когда им отказывали, лицо.
− Это провинциальная республиканская газета сраной Молдавии, - сказал я.
− С таким же успехом вы могли бы принести петицию в поддержку венериан, или с осуждением агрессии Звездной империи против Люка Скайуокера, - сказал я.
− Кого? - спросил он, но я не поверил, слух у него был, как у охотника в прериях, и просекал этот товарищ все невероятно быстро и точно.
− Неважно, - сказал я.
− В любом случае никто из тех, к кому вы обращаетесь, не читали молдавских газет — объяснил я.
− Ясно, - сказал он.
− Да мне, в общем, все равно, - виновато сказал он.
− Мне бы гонорар получить, - сказал он.
− Пенсия-то хуйня, - добавил он почему-то матом.
Но я все равно сказал «нет», потому что от меня ничего не зависело. Меня Специально посадили сюда говорить «нет». И принимать колотушки всех этих психов. Даже если бы ко мне заглянул Гоголь и предложил «Ревизора», я бы все равно сказал ему — иди на хуй, Гоголь. Потому что меня посадили сюда говорить НЕТ.
Но старикан, в отличие от Гоголя, был цельной натурой.
Поэтому он поднялся на четвертый этаж Дома печати, где перебивалась с хлеба на воду наша сраная редакция, и пожаловался сраному редактору, толстому, тупому и жадному молдавану. Сообщил, что я назвал сраной «нашу цветущую Молдову, наш общий дом, давший крышу русским, молдаванам, евреям, и всем — всем-всем, и вношу национальную рознь». Поэтому молдаван сраный кинул меня на квартальную премию.
− Ты блядь сеешь национальную рознь, Лоринков, - сказал он, вычеркивая меня из списка награжденных. - Этот русский пидарас пожаловался на тебя. Так что премии я тебя лишаю. Интересно, что он тут делает, этот русский пидар? Уебывал бы себе в свою Россию сраную.
− Блядь, какую рознь? - спросил я тоскливо.
− Да мне, в общем, все равно, - сказал виновато редактор. - Но если есть повод не заплатить...
Ладно. Я написал гневный пасквиль на частный экономический вуз, тиснул его под фамилиями трех облотусов, из него исключенных, и поимел скандал с ректором этого вуза. А потом — интервью с ним и три свои зарплаты.
Так что премию я себе сам выписал.
ххх
Было мне, повторяю, всего восемнадцать.
Я и понятия не имел, кто я такой и что я делаю на этой планете. Что мне делать? Чем заниматься? Причем я вовсе не преувеличиваю. Я и в самом деле не понимал, для чего здесь я. И речь идет не о каком-то сраном «смысле жизни», про который любят попиздеть идиоты. С этим-то все понятно. Я родился, чтобы сожрать как можно еды, наебаться, родить детей, и умереть. И речь не идет о том, чем заниматься во время этого сраного времяпровождения. Все элементарно с этим. Зарабатывать деньги, чтобы съесть как можно больше еды, наебаться, родить детей и умереть в комфорте.
Дело было не во времяпровождении, с этим-то я легко разобрался лет с пяти.
Дело было в другом. ЗАЧЕМ я здесь? Что мне блядь, Делать? Неужели вся моя жизнь должна представлять собой непрерывный цикл: пьянка — утренний похмел — выбивание денег из лохов — срач с тупым молдаваном — редактором — общение с сумасшедшими — вечерние пьянки в редакции? Если бы был хоть кто-то, кто сказал бы мне «да», я бы успокоился и делал именно это. Не нужно требовать от себя слишком многого. Почему-то большинство людей - этому меня работа в газете точно научила — полагают, что они Особенные.
Это, конечно, не так.
Подавляющее большинство людей, если не все, за редкими исключениями типа гениев или сумасшедших типа меня — скучные, обычные, взаимозаменяемые частицы, куски говна, если по честному. Они не интересны никому, даже себе, они глупы, скучны, у них нет талантов, они просто планктон блядь.
Конский навоз, которым господь Бог удобряет свои сраные грядки. Ничтожества.
И я, кстати, не имел ничего против, чтобы быть одним из них.
Неясность представлял только вопрос: действительно ли я такой?
И если нет, то зачем я все-таки здесь?
А сумасшедшие шли и шли.
ххх
− Дайте мне двести долларов, - сказала одна из них.
− Я даю честное слово порядочного человека, что верну вам их через неделю, - сказала она.
Двести долларов. Две мои зарплаты по тем временам. Хуй знает кому. Хотя, я несправедлив. Судя по ее словам, двести долларов — порядочному человеку. Что же. Я присмотрелся к ней повнимательнее. Я видел ее первый раз в жизни. Красивая девка лет двадцати, черноволосая, сама, - как сказала, - студентка филфака. Какая-то мутная история с выселением из съемной квартиры, что-то безумное в глазах, по всем признакам — голодная шиза. Я глянул на ногти. Так и есть. Под ними была каемка. С психами всегда так. Они хоть маленькой деталью, да выдадут себя. Хоть в чем-то да будут неопрятны. Я отодвинул свою руку от ее. Потом подумал, какого черта.
− У меня нет денег, - сказал я правду, - все мы тут нищие сраные.
− Дайте мне, я верну! - сказала она упрямо.
− Но, - сказал я недовольный из-за того, что она перебила, - я могу помочь.
− Да? - жадно, по-настоящему жадно, спросила она.
− Выпишем вам эту сумму как гонорар в бухгалтерии, а вы отработаете потом, - сказал я полную хуйню, потому что меня бы послали, едва бы я приблизился с такой дебильной идеей к дверям бухгалтерии.
− Здорово! - сказала она.
Мы договорились, что она придет вечером. Я даже чуть разозлился. Ах ты пизда! Неужели ты думаешь, что здесь дают денег всем и каждому, а блядь свои сотрудники сосут лапу, а? Ты думаешь, ты можешь прийти, наплести всякой хуйни про квартиру, сроки, долги, и люди, которых ты видишь впервые в жизни, и которые видят впервые тебя, поведутся на это и дадут тебе двести баксов? Неужели ты всех нас за лохов считаешь? Блядь. В это время позвонили из секретариата:
− Есть кто-то из журналистов? - гавкнули, они всегда гавкали, в трубку.
− Ну, я, — сказал я.
− «Нуты»? - гавкнули в трубку. - А кто ты блядь такой, «нуты» долбанный?
− Ну я, - сказал я.
− Так вот блядь «нуты», - сказали из секретариата, - бери лист бумаги и пиши какой угодно хуйни на сто строк. У нас блядь дыра, понимаешь? Дыра.
− Понимаю, - сказал я. - А что писать?
− А пиши блядь что хочешь, какой угодно хуйни напиши, - сказали в трубку, - потому что, что бы ты не написал, этот ебучий мудак редактор будет недоволен.
− Можно написать рассказ? - спросил я.
− Пиши блядь что хочешь, ты все равно за это по мозгам получишь, так что пиши, что угодно, ты что, тупой? - повторили там.
− И не забудь поставить свою подпись под текстом, «нуты» блядь, чтобы было кого пинать потом, - сказали там и повесили трубку.
Ладно. Я написал.
ххх
Следующим вечером пришла сумасшедшая. Я стал поить ее чаем, стянул с нее розовый свитер, который пах — как сейчас помню — сиренью, и увидел, что и лифчик не очень чистый. Ладно. В восемнадцать лет такими вещами не заморачиваешься. И потом, я же сказал. Она была ОЧЕНЬ красивой. Великолепно сложенной. Тоненькой, стройной, но сиськи у нее были здоровенные. При этом не висели. Физика, говорите? В двадцать лет тело срать хотело на вашу физику. Забегая вперед скажу, что оно и в тридцать еще может проделывать такие фокусы, но дается это уже лишь упорным трудом... Я стянул грязный по швам лифчик, и присосался к сиськам. Она завелась, хотя сразу не очень хотела, но явно рассчитывала на деньги. Я повалил ее на две кушетки — мы их принесли с мусорки за Домом Печати, кто-то выкинул — и мы заелозили друг по другу.
− Приподнимите бедра, - попросил я, почему-то на «вы».
− Да-да, - сказала она, и приподняла.
Дальше было легче. Узкие, в обтяг, джинсы, удалось стащить. Трусики... Я не отважился глянуть на ее нижнее белье, и стащил их с джинсами, не глядя. Судя по тактильным — я имею в виду, что пощупал — ощущениям, она текла. И томно закатывала глаза. Что мне оставалось делать. Я лихо спустил штаны и задвинул ей. Завелся. Трахал ее с полчаса то так то этак, в восемнадцать все еще хочется повертеться. А потом принавалился сверху, как люблю больше всего, и заработал. Текло из нее так, словно там кран включили. У меня даже ляжки были мокрыми. Глаза у нее были закрыты, и тело безвольно двигалось под моими толчками. Голова каждый раз упиралась в кушетку. Меня это дико возбуждало. Должно быть, я заебал ее до потери пульса, городо подумал я.
− Блядь, блядь, ДА! - сказал я.
− Вы уже кончили? - спросила она, не разлипая глаз.
Я глянул вниз. Половина кабинета была в крови. Блядь.
− Ладно, потерпи, - перешел я на ты.
− Да, конечно, - сказала она.
Я подвигался еще немного и кончил. Погнал ее за тряпкой в туалет и заставил вымыть пол, сам кое как помыл ляжки у раковины — не зыбыв, когда выходил из кабинета, прихватить все свои деньги.
− А за деньгами придете завтра, - сказал я.
− Что? - спросила она так, что сердце у меня дрогнуло, но это ничего не меняло, денег все равно не было.
− Блядь, - сказал я, - ты же не хочешь сказать, что ты правда студентка филфака, которую прогоняют из квартиры...
− Нет, - сказала она и заплакала и залепетала, - я просто проиграла денег в карты парню своей соседки, не знала, что это на деньги, мы просто играли в дурака, а он бандит, и он сказал, что убьет меня, это подстава, непременно убьет, если я не отда...
− Еще хуже, - сказал я. - Еще невероятнее.
− Вот тебе , - с сожалением дал я ей свои последние десять долларов.
− Остальное выпишет завтра бухгалтер, Богом клянусь, - сказал я. - Сегодня просто не успела.
− Спасибо, спасибо, - ревела она, - только не обманите меня, мне так страшно...
− Да я тебе правду говорю! - сказал я.
− Пожалуйста, пожа-аа-а-а-луйста... - ревела она
Я вытолкал ее, и прогнал мимо охранников. Те глядели на девку плотоядно, но я ее пожалел. И больше ее никогда не видел. Взял больничный за свой счет на три дня, и потом полаялся с бухгалтершей, визжавшей, что я нарочно приманиваю сумасшедших, которые утверждают, что им должны двести баксов, а сам блядь сваливаю.
А еще месяц спустя я прочитал на криминальной ленте, что какую-то студентку трахнули и убили за карточный долг.
ххх
За всеми этими веселыми делами я и забыл уже о своей колонке.
Оказалось, зря. Трахнутый молдаван-редактор лишил меня очередной премии за то, что я написал какую-то «оскорбившую всех хуйню», но велел мне писать ее ежедневно. Мне все равно нечем было заняться. Ну, я и писал. Как раз одну из них писал — предвкушая вечернюю редакционную пьянку — как в кабинет позвонили. Как обычно, присутствовал только я, мне и трубку снимать пришлось. Остальные сотрудники газеты или трахались на съемных квартирах, или бухали, или приходили в себя на съемных квартирах после пьянок. Я был спокоен. Я знал, что займусь этим, как только появится следующий новичок. Все было в порядке вещей. К тому же, вечером намечалась пьянка.
В это время позвонили и я взял трубку.
− Это редакция газеты где работает журналист Лоринков? - спросил голос и назвал газету.
− Ага, - сказал я, и на всякий случай добавил, - с вами говорит его начальник.
− Замечательно, - сказал голос. - Послушайте, эту хуйню нельзя печатать!
− Да? - сказал я.
− Это полная, невероятная, - он волновался, - хуйня! Это компиляция. Симулякр! Это закос под Павича.
− А? - спросил я, потому что не очень понимал, о чем оно говорит.
− Это блядь не талантливо, - волновался голос, - это нужно прекратить, слышите, прекратить Немедленно, что это за хуй еще такой, который из себя писателя строит...
− Писателя? - спросил я, ужасно удивленный.
− Ну да, - доверительно зашептал голос, - выебывается, строит из себя непризнанного блядь гения.
− Гения? - спросил я, удивленный более чем ужасно.
− Ну да блядь! - зашипел голос. - Гения блядь литературы!
− Литературы?! - страшно удивился я.
− Ну да блядь! - страстно продолжал голос. - Он, этот ебучий Лоринков, проныра блядь, ему палец в рот не клади, он же блядь оглянуться не успеет, будет блядь здесь великим писателем земли молдавской, и что самое страшное, все в это действительно поверят, а ведь это не так, не так блядь, это же не человек, это Уебище!
− Вы знакомы? - спросил я.
− Какой на хуй знакомы! - сказал голос. - Я всего неделю колонки этого блядь психа читаю!
− Потрясающе, - сказал я машинально.
− Ни хуя здесь потрясающего нет! - сказал он. - Прикрывайте эту блядь лавочку пока его не распиарили! Завтра оглянуться не успеете, как кто-нибудь двигать этого придурка в топы!
− Топы? - спросил я тупо.
− Ну, наверх! - прошипел он. - Двинут в топы! Какие-нибудь московские литературные пидарасы! Кто он такой блядь чтобы иметь свое мнение и писать блядь его?! Вы хотите чтобы этого человека считали молдавской литературой? Да пошла она в пизду такая! Он не талантлив! Гнать его на хуй!
− Блядь, - сказал я, совершенно ошарашенный.
− Вот-вот, - по своему понял он мой изумленный возглас.
− О кей, - сказал я, - мы записали ваш отзыв и дадим его в завтрашнем номере.
− Отлично! - сказал голос.
− Как подписать? - спросил я.
− Что? - спросил он.
− Ну, как подписать отзыв, - спросил я.
− «Неравнодушный Читатель», - сказал он, помолчав.
− О кей, - сказал я, - и спасибо вам за честный и искрений отзыв, между нами говоря, я этого мудака Лоринкова тоже недолюбливаю.
− Ладно, - сказал голос. - Тогда куплю завтра газету.
− О, я ваш должник, - сказал я.
Посидел еще. Глянул на определитель, записал номер, посмотрел в телефонной книга. Какой-то блядь «александр копанский». Он не соврал. Мы не были знакомы. Это имя мне ничего не говорило. Первое из тысяч ничего не говорящих имен. О кей. Я выпил литр вина — оставалось еще в канистре, которую прислал председатель колхоза, которого наш специальный отдел расследований от тюрьмы отмазал. Правда, сам же сначала туда едва не посадил... Но про первое председателю знать было не обязательно. Потом я порвал лист с предыдущей колонкой, которая не шла. И легко написал колонку про человека, который упал в сортир и захлебнулся в своем говне. Человека звали Сашок по прозвищу Копанский, которое он получил за то, что любил копаться. В чем — вы, наверное, вы уже догадались.
Отнес листки в секретариат. Через час оттуда позвонили.
− Лоринков, ты псих, хармс блядь ебучий, - сказали в трубку. - Тебя блядь уволят. Но мы это даем. Мы все блядь со смеху умираем.
− Ага, - сказал я.
− Ты едешь на пьянку? - спросили там.
− Этог единственное в моей жизни, в чем я уверен, - сказал я.
В дверь поскреблись. Я тихонько пошел к ней, глянул в щель и увидел толстую тетку, которая всюду носила свои сраные фельетоны и водила шестнадцатилетнюю дочку, которую буквально подкладывала под хуи газетчиков, лишь бы ее говно напечатали. Она не была писателем, не была журналистом. На хуй ей это нужно было, я не врубался. До недавних пор. Теперь я начал понимать феномен тех, кто звонит и ходит в газеты. Славы хочется каждой твари. Даже такой дешевой славы, как у газетчиков. А когда слава не приходит, приходит ненависть. От которой даже сросшееся сердце криво срастается. Так я подумал. Впрочем, это уже пиздеж — я так не думал, потому что это фраза из мультфильма «Десперо», а его сняли десятью годами позже. Так что я ничего не подумал. Я просто увидел, что тетка без дочки, и решил не открывать.
На цыпочках отошел от двери, и вылез из кабинета через окно.
ххх
− Я блядь построю величайшую башню мира.
− Я назову ее в свою честь.
− Я буду стоять величественный и гордый, и мои руки будут обращены к Солнцу.
− Когда Солнце будет садиться, оно будет светить вам с моих ладоней.
− Правая моя рука - Гималайский хребет, а левая - Альпы.
− Сам я велик, как планета.
− Я великий. Я блядь гений. Я великий писатель.
− А вы все блядь ничтожества.
Я остановился перевести дух и хлопнул вина, удивляясь, с чего это я вдруг. Аплодисментов не было. Лица вокруг меня горели ненавистью и алкоголем. Все это сборище 30-летних педиков и неудачников только и делало, что разевало рты в порыве единого блядь негодования. А ведь начиналось все очень мило. Мы приехали все в дом какого-то мудака, который чертил планы газетных полос, и с его молодой симпатичной вечно веселой женой — то ли хиппушкой, то ли просто любительницей поебаться, - стали пить вино. Расхуячивать пробки и пить. Я, чтобы не мучиться, взял бутылочку и пил из горла. Иногда сплевывал крошки, потому что пробку не вынул, а расковырял, и втолкал пальцем в бутылку. Ну, мне так нравится. Компания была большая, человек двадцать. Все сплошь старперы под тридцать, говорю же. Все сплошь неудачники. Люди Которые Ищут Себя. Интеллектуалы сраные. Они все сидели и пиздели, пиздели и сидели, - разменивали себя на пиздеж ни о чем, - и каждый из них, должно быть, считал себя Уникальным и Исключительным. Все они готовы были написать Великую Книгу, только вот на следующей неделе руки освободятся, или Фильм Гениальный снять, ну, летом, во время отпуска, но, конечно все руки не доходили. А еще они могли бы сочинить Песню покруче «Вечера тяжелого дня», Мелодию лучше, чем у Моцарта, спроектировать здание прекрасней Софии, и нарисовать картину лучше Модильяни, а уж про статую лучше микельанджеловской я не говорю. Они все МОГЛИ БЫ. Но все это был пиздеж. И они сами это знали. И они забалтывали даже свой пиздеж.
А я пил и пил, наливался и наливался. Пока вдруг не понял, Зачем я.
− Пить да книги писать, - сказал я, и рассмеялся.
Все стало очень просто. Очень легко. В романах пишут про такое «все стало на свои места». Ладно. Я встал на свое место, и, как всегда бывает с вами, когда вы занимаете Свое место, - солдат в строй, Муромец на землю, бегун - правой толчковой на старт, - почувствовал за собой и в себе всю мощь мира. Величие и мощь. Я схватил бутылку со стола, вдавил ее пальцем и рассмеялся. Хлебнул. Все эти пиздоболы глянули недоуменно на меня. Я сказал:
− Я блядь великий писатель и своими словами я построю величайшую башню мира.
− Я назову ее в свою честь.
− Я буду стоять величественный и гордый, и мои руки будут обращены к Солнцу.
− Когда Солнце будет садиться, оно будет светить вам с моих ладоней.
− Я великий. Я блядь гений. Я великий писатель. Через десять лет у меня будет книг двадцать.
− А вы все блядь ничтожества, никчемные блядь импотенты.
Как это обычно бывает, нашлись сомневающиеся. Пара завистливых педерасток — завистливые всегда остро чувствуют, где есть Сила, - верещали, что де, кто я такой, и что блядь писателем себя великим нужно считать, когда хоть что-то напишешь...
− На-следующей-неделе-когда-руки-дойдут-лет-через-сто, как вы? - спросил я, отчего они зазлобились еще больше.
− Да я ебал вас всех! - сказал я очень убежденно, потому что был убежден в этом, да и на самом деле ебал среди них кое кого.
− Вы все говно и неудачники, а я великий писатель и гений, мать вашу, - бросил я.
− Я завтра же начну писать книги, и это то, чем я должен заниматься, - сказал я.
− Идите все в жопу, - сказал я.
От злобы они с ума посходили. А меня уже несло.
− Я блядь величайший, - говорил я, - и я, и все мои великие женщины мира...
− Я и все мои великие женщины... - сказал я.
− Любую женщину делает великой мое прикосновение... - сказал я.
− Последняя потаскушка, которую я ебал, войдет в историю литературы, - сказал я.
− Я это не просто я, и мои женщины это не просто женщины, - сказал я.
− Это великий я и это все мои великие женщины, - сказал я.
− Я как Мидас, к чему не прикоснусь, все будет литературой, - вдруг понял я.
− Он несет какую-то пьяную хуйню! - взвизгнула кто-то из хиппушек.
− Это стихи, блядь, величественные стихи в прозе, - сказал я.
− Я же великий писатель, и я могу ими говорить, - сказал я.
А потом взял бутылку и пятясь — чтобы сзади не ударили - свалил оттуда. Шел, прихлебывал на ходу, да смеялся. Все было очень правильным, понятным и отчетливым.
С той минуты мир стал таким, каким должен.
ххх
Следующим утром я очень равно проснулся в редакции, - где и ночевал - зная, что у меня два часа минимум. Раньше полудня никто не придет. У кого похмелье, кто тупой молдаван-редактор. Я лежал на столе, и глядел в потолок. Проснулся из-за звонков. Телефон звонил, не умолкая. Звонил, должно быть, вчерашний «копанский». Мне было по хуй. Я заправил листки в машинку, закурил и открыл окно пошире. Был май, но с улицы еще тянуло прохладой. Я глянул на бумагу. Снял трубку, чтобы телефон не звенел. Поставил чайник. Глянул на бумагу. Налил себе кипятка на порошковый кофе. Глянул на бумагу. Если бы я знал, ЧТО меня ждет, то вышел бы, не докурив сигареты и не допив кофе. Но я просто смотрел на бумагу, а потом, - все еще глядя на нее, - подтянул стул, и уселся. Стал осторожно, - как животное пробует лапой воду, - трогать клавиши. Чувствовал себя непривычно, но в норме.
Я объявил себя писателем. Значит, я и был им. Что же.
Оставалось лишь написать.

КОНЕЦ

Posted by at        
« Туды | Навигация | Сюды »






Советуем так же посмотреть

Комментарии
Perkin Zelenograd
04.05.09 13:05

 
парма
04.05.09 13:08

войнаимирвсечетыретома.стОит ли читать,вот в чём вопрос.......

 
док
04.05.09 13:08

вайна

 
Muhosransk
04.05.09 13:08

 
neveRmind
04.05.09 13:10

бля паскролил! хутень паходу

 
ГМП
04.05.09 13:12
"парма" писал:
живая конечно!
в субботу по тебе трудно было чтото сказать:)
 
ГМП
04.05.09 13:14

"афтар" писал:
КОНЕЦ

это ник?Тогда всё понятно
 
парма
04.05.09 13:19
"ГМП" писал:
это от чего же? пердеть дышать я могла?могла!а значит была жива,хоть и частично! ))))))))
 
кыса
04.05.09 13:26

ох вайнаимир бизабзацев

 
avarron
04.05.09 16:18

Ниасилел.

 
asefrw
04.05.09 20:10

краткое содержание:
сказал голос
спросил я
спросил голос
сказал я
прошипел голос
бзднул я
...
...
...

 
niunhiu
05.05.09 12:45

http://more-porno.hoxt.me - Самое Лучшее Порно Рунета

http://more-porno.hoxt.me - Самое Лучшее Порно Рунета

http://more-porno.hoxt.me - Самое Лучшее Порно Рунета

 
wefw
06.05.09 10:25

klubnichka . hoxt . me - Экслюзивные ПорноВидео Звёзд

klubnichka . hoxt . me - Экслюзивные ПорноВидео Звёзд

klubnichka . hoxt . me - Экслюзивные ПорноВидео Звёзд

klubnichka . hoxt . me - Экслюзивные ПорноВидео Звёзд

 


Последние посты:

Девушка дня
Итоги дня
4 причины, почему мужчины уходят от тебя
Реальные новостные заголовки из реальных СМИ. Топ 2017.
Следите за детьми!
На форумах молодых мам
Только после свадьбы
Горько!
Козел! Опять пришел!
Мгновенная карма. Лучшее за год


Случайные посты:

Советы по экономии, которые не работают
А вы смотрите новости?
Попытка не пытка
Трое из Простоквашино. Хоррор версия
Прикипело
Последний рубеж
Венец безбрачия: ежик, ты бы помылся
Разрыв
Все бабы как бабы, а она нет
Девушка года Плейбоя